mk.ru : Московский комсомолец

Беда случилась 15 мая

– Ночью загорелась веранда нашего дома. Жена успела выскочить на улицу, а я оказался окутан огнем, – вспоминает Алексей ту злополучную ночь. – Сначала даже не понял, что случилось. Был в шоке. Боли не чувствовал. Уже потом, в больнице, рассмотрел, что я черный, как головешка. И теперь у меня вместо кожи – панцирь.

Тогда врачи и сказали своему пациенту, что ситуация более чем серьезная: на нем не осталось живого места – 97 процентов ожогов. Половина из них – глубокие, третьей степени. Обычно от таких травм погибают сразу. При вовремя оказанной грамотной помощи – на вторые-третьи сутки. В Алексее все это время теплилась жизнь. И тогда медики из Твери приняли решение транспортировать его в Нижний Новгород, в ННИИТО.

Нижегородский ожоговый центр – один из крупнейших в России. С мощной научной и исследовательской базой, с самым современным оснащением и высокопрофессиональными кадрами. Более 30 лет назад здесь профессором Николаем Атясовым и его учениками была разработана уникальная технология лечения обожженных больных, которая позволила возвращать к жизни пациентов с 60 процентами глубокого ожога. Это было достижением мирового уровня. До сих пор во многих лечебных учреждениях выживаемость даже при 30 процентах ожогов считается хорошим результатом. Поэтому все эти годы как за последней надеждой привозят к нам в город самых тяжелых пациентов со всех уголков России.

– Благо статус ожогового центра, а он является частью федерального научно-исследовательского института травматологии и ортопедии, позволяет нам принимать пациентов со всей страны, – говорит директор ФГУ “Нижегородский НИИ травматологии и ортопедии” Минздравсоцразвития России Николай Карякин. – И оказывать ее бесплатно.

Лечение ожоговых пациентов – одно из самых дорогостоящих. По примерным подсчетам, поднять на ноги пациента с большой площадью ожогов обходится федеральной казне в 1,5–2 млн рублей. Для примера: стоимость антибиотиков на один курс колеблется в пределах 30-40 тысяч. А каждый больной за время лечения получает несколько видов антибактериальных препаратов.

Лечить Алексея было сложно. Докторам нужно было очень четко просчитать каждую операцию – какой точно должна быть площадь участка, на которую будут пересаживать кожу. Ведь, с одной стороны, самое первое оперативное вмешательство всегда самое объемное – организм еще спокойно воспринимает трансплантацию. А с каждой операцией все больше возрастает риск, что начнется отторжение кожных трансплантатов. Но, с другой стороны, больной сам является для себя донором. Материал для пересадки берется с неповрежденных участков. А это тоже травма. И значит, площадь поражения увеличивается. Но ведь нельзя расширять ее бесконечно.

– Поэтому нам приходилось подключать к лечению клеточные технологии, – рассказывает заведующий взрослым ожоговым отделением, кандидат медицинских наук Иван Атясов. – Клетки кожи человека выращивают у нас же, в институтской лаборатории. Эти клетки обладают малой антигенностью, поэтому реакции отторжения почти никогда не возникает.

Иван Николаевич вспоминает, как с каждым днем мало-помалу улучшалось состояние уникального пациента. С каким удовлетворением отмечали они с коллегами на каждой утренней конференции, что сложный больной жив и его организм продолжает бороться!

– Понимаете, лечение ожоговых больных – это не только и не столько повязки и перевязки, – говорит нам Атясов. – Любой, даже незначительный ожог нарушает работу организма в целом. Поэтому в первую очередь необходим постоянный контроль за деятельностью органов и систем обожженного пациента. Если человек пожаловался, например, даже на слабую боль в ухе, мы должны среагировать моментально – а вдруг начинается воспалительный процесс, который может привести к тяжелейшим осложнениям. И так с любым недомоганием.

Сейчас все самое страшное у Алексея позади. Правда, самое тяжелое – впереди. Каждый день с ним занимается специалист по ЛФК – разрабатывает суставы, возвращает к жизни мышцы. После выписки лечебной гимнастикой Алексею придется заниматься самостоятельно или с женой Татьяной, которая все эти месяцы живет на соседней с мужем койке.

– Когда боли бывают совсем невыносимые, я думаю: может, лучше было бы мне сгореть тогда, не выживать, – печально говорит Алексей, на протяжении всей нашей беседы пытаясь согнуть пальцы правой руки. По профессии он плотник, и руки его кормили в самом прямом смысле слова. – А потом, наоборот, ловлю себя на мысли: если я выжил вопреки всему, значит, это зачем-то нужно. Значит, кто-то дал мне еще один шанс…